С Марией Окуневой из Абакана мы были знакомы заочно, по переписке, ещё со времён моего активного блогинга. Наши цифровые тропы пересекались на почве общего интереса к суровой сибирской природе, этническим мотивам, истории малых народов, растворяющихся, как соль в воде, в бурном потоке глобализации. Я всегда с особым, почти трепетным уважением относился к таким хранителям. Сохранить своё — труд, а сохранить чужое, рискуя показаться архаичным, — почти подвиг. Мы с Марией договорились: как только судьба занесёт меня в Абакан, она откроет дверь в мир, где живут звуки древней степи, и познакомит со своим учителем, мастером игры на чатхане, Сергеем Трофимовичем Чарковым.

Тогда я впервые услышал это слово — чатхан. И заинтересовался. Оказалось, что это не просто инструмент, это сердце хакасского эпоса. На нём аккомпанировал себе хайджи — сказитель, исполнявший горловым пением героические сказания. Длинный, как лодка, деревянный корпус с натянутыми струнами, настройка которых осуществлялась при помощи хитроумных передвижных подставок. Простота формы, скрывавшая в себе целую вселенную звуков.

Случай представился тем летом, когда я возвращался из фотоэкспедиции из Тувы. Заскочил в Абакан на день. Съемку мы назначили ближе к вечеру, на закат. Место для съёмки выбрали неслучайно — за городом, у подножия горы Кюн-таг (Куня). Эти бескрайние, дышащие полынью и свободой пространства, эти линии холмов, уходящие к самому горизонту, были идеальным, единственно верным фоном. Этническую музыку, родившуюся под открытым небом, и слушать нужно под открытым небом. Только здесь она обретает свой истинный голос.

И вот он с нами — мастер Сергей Трофимович Чарков. Человек с лицом, выточенным степным ветром, спокойным и мудрым взглядом. Одет он был в национальный сценический костюм, в котором если честно было жарковато передвигаться по летнему зною. С собой он принес тот самый чатхан. Я выбрал склон в тени, откуда мы и начали съемку. Попросил наиграть что-то для вдохновения, да и для расслабления, чтобы всем настроиться на нужный, творческий лад. Пальцы его лежали на струнах не как на чужих, а как на продолжении собственной нервной системы, голос хайджи запел древнюю песню. Это было впечатляюще.

 «По образованию я музыкант, — голос у него был спокойный, отчётливый, как струнный перебор. — Окончил Абаканское училище, отделение русских народных инструментов. А на первом курсе, в восемьдесят первом, попал к Алексею Ивановичу Шулбаеву. Он был одержим идеей: всех студентов-хакасов научить делать свои, национальные инструменты. Игре на чатхане учился у Георгия Ивановича Челборакова. Тогда, в юности, это было просто интересно, любопытно, а постепенно… постепенно стало делом жизни. Вот уже без малого сорок лет».

Он провёл ладонью по полированному дереву корпуса. «Сделать ящик — нехитро. А вот чтобы он запел… Чтобы душа в нём появилась. Тут уже помогало музыкальное образование. Знание интервалов, созвучий. А еще я бубны делаю, недавно на них начался настоящий бум».

«А их с шаманами делают? — не удержался я от вопроса. — Требуются ли мастеру особые способности? Связь с… тонким миром?»

Сергей Трофимович рассмеялся.

«Меня часто об этом спрашивают. Понимаю, что всем хочется тайны, духов, обрядов. Но разочарую: никаких шаманских дарований у меня нет. Это музыкальные инструменты. Чтобы бубен стал шаманским, его должен „оживить“ сам шаман на своём камлании. А я лишь музыкант и для меня это инструмент».

В его словах сквозила та самая подлинная магия — магия преданности делу. Он рассказал, что интерес к чатхану не угасает. Люди приходят не просто послушать — они хотят научиться. «Может любой, — убеждённо сказал мастер. — Было бы желание и терпение. Ко мне на курсы приходят все — и дети, и взрослые, даже без музыкальной подготовки, главное — услышать зов струны».

Его талант признан далеко за пределами Хакасии. Он гастролировал по Европе, его приглашают в международные проекты. С 1998 года он — «Чон узы», Народный мастер республики. Мастер, который может не только создать инструмент или извлечь из него пронзительную мелодию, но и поставить настоящую юрту — целый переносной мир.

Нам исключительно повезло с погодой. Дневная жара к вечеру сменилась лёгкой прохладой. Небо, чистое и бездонное, начало затягиваться живописными, кудрявыми облаками, которые через час стали сгущаться в серьёзные, свинцовые тучи. В воздухе запахло дождём и озоном. Мы засуетились, но мастер лишь спокойно поднял голову, вслушался в нарастающий ветер, пощупал пальцами натяжение струн.

«Спешить не надо, — сказал он. — Духи степи сегодня благосклонны. Они дадут нам время».

И они дали. Пока мы работали, пока я ловил в объектив его сосредоточенный профиль на фоне набрякшего влагой неба, его руки, извлекающие из чатхана то печальные, то ликующие переливы, тучная гряда облаков медленно, нехотя отползла за хребет Куни. Первые тяжёлые капли упали уже тогда, когда мы упаковывали аппаратуру.

Я уезжал, увозя не просто портреты. Я увозил звук. Звук степи, пропущенный через дерево и душу мастера. Звук, который не спутаешь ни с чем. И понимание простой истины: подлинное волшебство рождается не в общении с духами, а в тишине мастерской, в терпеливых руках и в сердце, которое помнит и любит песню своего народа. Сергей Чарков был не музыкантом, а скорее, мостостроителем. Он возводил хрупкие, звонкие мосты из настоящего в прошлое, и по этим мостам могли пройти все, кто услышал зов чатхана, зов степи.