Хоомейджи // Опей Андрей Хертекович

  Музыкант, просветитель и пропагандист народной культуры.
Народный хоомейжи Республики Тыва, заслуженный артист Тувы, сын потомственного чабана с. Кара-Холь Бай-Тайгинского района.


Небо над степью было похоже на старую, выстиранную до дыр брезентовую палатку — серое, низкое, безнадёжное. С погодой, в этой поездке по Туве, не везло катастрофически. Накрапывал дождь, надежды на закат таяли с каждой минутой. Махнув на закат, которого не будет, мы повернули к Тээли. Наш гид-водитель Артцалам, притихший за рулём, вдруг оживился: «У меня тут родственник есть. Он хоомейджи. Заедем?». Что же, это уже как выработанное правило, для туриста-фотографа, — если пейзажа нет, то пусть будет человек. Так мы познакомились с Андреем Хертековичем.

Подъехали к совершенно обычному дому, ничем не примечательному. Из ворот вышел мужчина. Сам он казался вырезанным из лиственницы: твёрдые, узловатые руки, лицо с глубокими трещинами-морщинами, будто высушенное степными ветрами. Он уже подготовился к съемке и встретил нас в национальном ярком костюме, с чанзе — национальным инструментом. После короткого приветствия, глядя на меняющуюся погоду, мы решили устроить фотосъемку совсем недалеко от деревни на берегу реки Хемчик на отдельно стоящей каменной гряде. Взобравшись на холм, мы принялись за дело. Мне нужно было настроиться, подобрать параметры, понять на какую сторону снимать. В голове вертелась мысль, что как бы не разошелся, накрапывающий дождь. Тут я услышал песню. Голос хоомейджи разносился с холма по окрестностям. Нужно сказать, что горловое пение невозможно спутать ни с чем. Порой одновременно один человек производит звуки в совершенно разных тональностях, имитируя звуки природы, животных. Говорят, что особенно производит впечатление это пение именно вне помещений, на природе.

«О чём песня?» — спросил я, включая диктофон. Он улыбнулся, и взгляд его куда-то уплыл, сквозь горы, вдаль. «Эти слова я в Японии сложил. Я ездил туда, и японцы приезжали сюда.  Им очень нравится наш фольклор, наверное, он чем-то схож с их фольклором. Голосами похож, гортанными звуками». Эта песня называется «Я ухожу далеко с народом», она про хоомей, про дорогу, про дружбу. Там есть слова: «Я соберу свой народ». Уйти, чтобы собрать. Замолчать, чтобы быть услышанным.

Андрей поправил колки. «Этот трехструнный инструмент мне сделал мастер еще в 90-е. Инструмент делается обязательно из лиственницы. Лиственница дерево твердое, поэтому звучит лучше. Тополь, кедр — они мягкие и звук глушат». В руках хоомейджи инструмент задышал, и горловик запел. Это не было пением привычным для нас, европейцев. Это было явлением стихии. Из одного горла вырывался свист ветра в ущелье, рокот далёкого камнепада, бормотание ручья подо льдом и низкий, будто из-под земли, гул — фундамент всего, басовый столп мироздания. Голос его был не внутри него — он был вокруг. Мы сидели внутри его голоса.

«Как?» — только и мог я спросить после. «Исключительно горлом. — Он тронул свою шею, будто показывая простой механизм. Мы же можем говорить высоко и низко. Вот и здесь так. Конечно, талант от природы нужен. Можно рычать, имитировать — не то будет». Дальше он говорил о сорока годах пути. О первых ансамблях, о любовных песнях молодости, о том, как с годами потянуло к глубине, к корням. «Сейчас я ветеран, у нас ансамбль таких же стариков как я», — усмехнулся он без тени грусти.

Я спросил про женщин-хоомейджи. Старые запреты, сказал он, семейные традиции. Но были и такие, всегда были, хоть и не одобрялось. А теперь — и ансамбли женские есть. «Перестройка… она и традиции затронула».

Он умер через несколько месяцев после нашей встречи. Я узнал об этом спустя год, разбирая архив. Рак. Последняя стадия. А сейчас я переслушал запись. И услышал то, что не расслышал тогда. Услышал не болезнь, а прощание. Не угасание, а переход в иную форму звучания. Его «Я ухожу далеко с народом» — не было печальным. Оно было как путь мастера: уйти вглубь традиции, вглубь звука, вглубь себя, чтобы твой голос стал эхом, которое собирает народ даже в твоё отсутствие.

Он не боролся. Он пел до конца. И в этом пении — рокоте лиственницы, свисте ветра и тихом гуле вечности — не было места для смерти. Было только путешествие голоса, уходящего так далеко, что он обязательно возвращается. Струной на чанзе мастера.

Портфолио