Колеся по западной Туве, кажется, что время здесь застыло, как чабан в поле, прислушивающийся к ветру. Похожие дома, пыльные улицы, неспешные люди. Говорят, что край этот — про криминал, безнадегу и неприветливость, но все это лишь как гладкая поверхность темного озера, а под ней — совсем иное. Главная ценность здесь люди, они простые и настоящие, такие, каких сейчас редко встретишь в больших городах. А еще есть очень талантливые, самородки. К одному такому уникальному человеку, местному мастеру, я попал почти случайно, по наводке нашего водителя Артцалама. «У нас есть мастер, — сказал тот, — настоящий. Хотите — покажу». Так я оказался в доме, который снаружи ничем не выделялся, а внутри был полон необычных поделок, которые хранят в себе традиции и дух народа.

Чымба Шораан Сарыг-Оолович, именно так звали нашего мастера, ненароком в разговоре упомянул, что его имя означает «Недоступная гора». Он кивнул на окно, за которым виднелись хребты: «Есть на высоких горах скалы, очень крутые. Вот они и называются Шораан». Он не был похож на артистичного творца. Скорее, на пастуха или механика — коренастый, с сильными, чуть грубыми руками. Но эти руки извлекают из камня жизнь.

Конечно же, мне в первую очередь, было интересно сделать портрет мастера, и не просто портрет, а максимально естественный. По опыту я знаю, что как только человек начинает заниматься любимым делом, да еще в привычной ему обстановке, он достаточно быстро расслабляется. Но вот где же снимать? Дома слишком темно и тесно. «А пойдемте во двор, — предложил Шораан. Я, кстати, часто работаю именно во дворе, здесь и светло, и грубая обработка камня, довольно громкий и грязный процесс». Так мы и поступили, мастер устроился перед видавшим виды низким пеньком, надев фартук. Выложил инструменты, перед ним лежал серый, невзрачный камень-заготовка.

«А еще часто режу из дерева. Тополь беру чаще», —сказал он, не отрываясь от работы. — Нижнюю часть, где меньше сучков, он мягкий. А вот береза… она тверже, узор у неё интересный, но ее мало тут растёт».

Он взял в руки нечто, похожее на короткое тесло с изогнутым лезвием — «кержек». Приставил к камню и несколькими точными, чёткими ударами обрубил всё лишнее. Не резьба — это было ваяние, отсечение, освобождение формы, уже скрытой внутри.

«Главный вопрос в работе с камнем, это какой выбрать. Нужен мягкий, — просто ответил он. — Остальное не особо важно. Иногда ищешь долго. Вот, смотри». Он протянул мне почти готовую фигурку волка. Камень был серым, с тёмными прожилками, будто шерсть зверя проступила сквозь породу сама собой. «Я специально искал такой. Чтобы прожилки были».

Я смотрел, как под его руками бесформенный кусок начинал теплеть. Он взял другой резец, уже тонкий, и повёл им по твёрдой поверхности. И случилось чудо: из-под серой пыли, будто из-под век, проступил глубокий, тёплый, медово-коричневый цвет. Как будто не он резал камень, а снимал пелену, открывая то, что было спрятано всегда.

«О! — не удержался он. — Прям как коричневый мрамор!». А дальше чуть улыбнулся уголками глаз. «И такое бывает».

Рядом на столе лежал почти готовый каменный кубок, украшенный небольшим барельефом. «Это будет приз за конные скачки в Бай-Тайгинском кожууне, — пояснил он. — Больше нигде такого нет. Раньше фигурки другие были. Сейчас жизнь меняется — и то, что делаю, тоже меняется».

Его инструменты лежали здесь же на деревянной колоде. Никаких фирменных ручек, всё самодельное, стёртое до блеска пальцами. «Резцы под свою руку делаю. Из специального металла сейчас. А раньше сами ковали. Каждый себе».

Я спросил, где учился. Он отложил резец, вытер руки. «С четвёртого класса. В детской художественной школе. Вот так с детства». В его голосе не было ни гордости, ни смущения. Был простой факт, такой же твёрдый, как камень под его рукой. Он член Союза художников России, преподаватель в училище. Но здесь, у себя во двое дома, он семьянин, который ведет хозяйство, содержит дом, работает и успевает еще творить.

Он показал комбинированную работу — фигурка коня, где туловище было из тёмного, отполированного камня, а ноги и грива — из светлого, тёплого дерева. Стык был идеальным, не найти зазора. «Здесь важно очень плотно подогнать, — сказал он, проводя пальцем по шву. — Чтобы одно в другое врастало».

И тогда я понял, что смотрю не на ремесленника. Я смотрю на посредника. Он не создаёт красоту. Он находит диалог между тополем и камнем, между мягким и твёрдым, а его руки помогают им встретиться.

Перед уходом я снова взглянул на ту фигурку волка. Камень больше не был серым и холодным. Он дышал. Прожилки на нём были похожи на карту — реки, тропы, судьбы этого края, которые все считают суровыми и неприветливым. А он, Чымба Шораан, знает: внутри каждого серого булыжника, внутри каждого дерева скрыт целый мир. И надо только не полениться отыскать. И иметь смелость отсечь всё лишнее, чтобы появился новый олень или волк, который будет стоять на страже традиций народа.