— Как ты вообще оказалась в Красноярске, откуда ты? — спрашиваю, пока настраиваю камеру.

Ксения улыбается. У нее мягкое лицо, высокие скулы, в глазах — спокойствие людей, которые знают, что такое настоящий мороз.

— Я родилась и выросла в Туре, в Эвенкии, — голос у нее низкий, с легкой гортанью, будто где-то глубоко в связках еще живет эхо тундры. — С детства сначала слышала народные северные песни, а потом и сама стала их исполнять. После школы поступила в Красноярске в Сибирский Федеральный Университет на психолога-педагога, закончила и осталась здесь. Сейчас молодежь у эвенков, как и везде, уже не очень хочет оставаться. Все хотят в города. Даже выражение появилось на севере — «асфальтовые эвенки». Это те, кто уехал жить в город и обосновался там. Вот и я уехала — сначала учиться, да так и осталась.

Вообще, когда Ксения не в национальном костюме, она выглядит как обычная девушка, не сразу и поймешь, что эвенкийка.

— Но как можешь заметить, чум меня всё равно нашёл! Случайно, я оказалась здесь и продолжаю свою культуру, — говорит Ксения. — Популяризирую её, живу в современных реалиях, но сохраняю то, что внутри. Семья у меня оленеводы, — продолжает она, и в голосе появляется особая, бережная интонация. — Они всю жизнь занимались оленеводством, у них было большое стадо. Во время Великой Отечественной войны они возили на оленьих упряжках через всю Сибирь к северным портам теплую одежду и продовольствие для фронта. Так многие северяне помогали в военные годы. Мама моя родилась и всё свое детство провела в чуме, но сейчас уже живет в доме.

— Хочешь, расскажу про чум? — предлагает Ксюша.

— Во-первых, это жилище, — говорит она. — Комфортное жилище. Ну, для каждого комфорт разный. Материальная культура эвенков, да и всех коренных малочисленных народов Севера, неотъемлемо связана с кочевым образом жизни. Самый основной вид деятельности — оленеводство. У нас это вся жизнь. Олени — это еда, одежда, транспорт, дом, бытовые предметы, музыкальные инструменты. Всё, что касается оленя, на севере касается жизни.

Она говорит размеренно, будто ткала полотно из слов.

— Чум ставится на каркас из деревянных жердей. Таких жердей может быть около пятидесяти-шестидесяти штук. Их обтягивают — в зависимости от времени года — разными материалами. Летом — берестой, корой лиственницы, ровдугой. Ровдуга — это как замша, выделанная кожа оленя или лося. Сейчас используют брезент — более доступный материал. Если есть возможность что-то осовременить, это обязательно будет сделано. Потому что это удобство в первую очередь, и каждый человек хочет для себя удобство.

— А зимой? — спрашиваю я.

— Зимой — оленьи шкуры. И тут альтернативы нет. Это единственный самый уверенный вариант. На один чум уходит около тридцати-сорока шкур оленей. Такое покрытие держится тридцать-сорок лет, а то и пятьдесят. Шкуры обязательно выделывают с одной стороны, чтобы поверхность была гладкой, сшивают между собой. Если жилы не убрать, шкура дубеет и не ложится по форме.

— Долгий процесс?

— Да, покрытие на чум делают около месяца. Если это береста — ее надо выварить, сшить между собой, сделать пласты. Если оленьи шкурки — каждую надо вымочить, выделать. Процесс долгий: в холодной воде вымачивать, стирать, опять вымачивать, потом аккуратно скребком убирать… Непростая работа.

— Сколько человек может жить в чуме?

— Около десяти. Мама, папа, дедушка, бабушка, дети — все живут вместе, все спят на шкурах и под шкурами. В чуме всегда находятся в одежде. Женский костюм — это штаны, платье, передник, шапка, парка — и так и спишь, и работаешь. Только утром просыпаешься, надо глаза разлепить — они за ночь примерзают. Ночью же слеза выходит, замерзает, ледышками становится. Вот так вот утром глаза открываешь.

Она смеется, показывая, как разлепляет ресницы.

— Но тем не менее, в чуме в среднем температура плюс пять-десять градусов. В зависимости от того, что на улице творится.

— А что творится на улице?

— Я говорю относительно своей родины. Я родилась под Таймыром — это ещё не самый Крайний Север, но морозы там уже приличные. В среднем температура около минус сорока-пятидесяти. И держится так где-то девять месяцев. Девять месяцев зимы, три месяца лета. Переход очень резкий, весна и осень короткие.

— И как там… быт? — осторожно спрашиваю я.

Ксюша понимает вопрос без слов.

— Понятно, что в туалет ходишь на улицу. А мыться не моешься — зимой это нереально. Только обтираются. Но, знаешь, запаха пота нет, ярко выраженного. Нет также и растительности на лице, на теле. А летом моются, конечно. Что мы будем делать, если мы пойдём в поход с одной палаткой? Мы будем адаптироваться. Если сильно захочется что-то — оно обязательно сделается. Такая натура у человека.

— А как внутри чума всё устроено? — спрашиваю я.

— После того как каркас из жердей собран и сверху покрыт, нужно заняться внутренним благоустройством. Просто шкуру на землю не положишь — она не согреет. Поэтому делали воздушную подушку из хвойных веток. Всё застилали хвойными ветками, и после уже покрывали оленьими шкурами. Оттого появлялся такой ингаляционный эффект — пахло свежей хвоей.

Она делает паузу, словно вдыхает этот запах.

— Внутри — своё разделение на зоны. Несмотря на маленькое пространство, у каждой стороны есть своё место относительно входа. Заходишь. Левая сторона — женская. Там находится хозяйка чума, дети. Правая сторона — мужская. А место напротив входа, по центру, — для хозяина чума.

— А сердце чума? — подсказываю я.

— Сердце чума — это кострище, — голос Ксюши становится тише, торжественнее. — Огонь называют Энито — бабушка-огонь. Потому что огонь живой, он даёт нам тепло, горячую пищу. И принято было огонь кормить. А кормили самым вкусным со стола. Всё самое вкусное на севере — это всё самое жирное. Поэтому давали огню олений жир, костный мозг, оленье молоко, оленью кровь. Всё самое-самое наивкуснейшее. Ну, иногда могли дать конфеты — как самое вкусное тоже со стола.

— А почему кормили?

— Считается, что, когда мы кормим огонь, мы кормим таким образом своих предков. Это связь с предками. И когда меняют место кочевья, угли, которые остаются на месте кострища, собирают с собой, перевозят. На новом месте их снова зажигают. Это как продолжение души. Всё, что касается чума, считается женской территорией, — продолжает она. — В более древние времена чум ставили и разбирали женщины. Это была женская обязанность — поставить все жерди, сделать покрытие, внутри всё организовать. И точно так же разобрать, сложить на нарты и повести. Всё, что за пределами чума, — мужское. Оленеводство, рыбалка, охота — этим мужчины занимались.

— Сейчас так же?

— Сейчас это уже более общее. Оленеводством и женщины занимаются, и чум собирают и мужчины, и женщины. Всё распределяется пятьдесят на пятьдесят, в равных пропорциях.

— А духи? — спрашиваю я. — У чума есть свой дух?

— Если в чуме огонь — это бабушка, дух очага, дух дома, то в тайге свой дух, покровитель мужской. Звали его Амака. Амака переводится в двух значениях. Это ассоциация с хозяином тайги — с медведем.

— Дедушка-медведь? — улыбаюсь я.

— Да, — кивает Ксения. — Бабушка-огонь и дедушка-медведь. Хозяин тайги — самое сильное животное. Нельзя на медведя охотиться, нельзя медведя обижать. Но если вдруг медведь нападал на человека, считалось, что в его душу попал злой дух. Такого медведя отлавливали, его мясо вываривали около трёх-четырёх дней. Это был обряд очищения. Кормили этим мясом, бульоном огонь. А после всё, что от медведя оставалось, хоронили как человека — чтобы его душа быстрее успокоилась и попала в верхний мир.

— Религия у нас шаманизм, — говорит Ксения. — Вера в то, что везде есть живая душа. Вся природа — она вся живая полностью. Духи огня, духи леса, духи рек… Это не про божества, не про богов. Это больше про то, что всё вокруг живое.

Она смотрит куда-то сквозь меня, в пространство, где заканчивается асфальт и начинается тайга.

— Мир делится на три части. Верхний мир — мир добрых духов. Средний мир — где находятся люди и духи местности. И нижний мир — там, где злые духи. Считается, что злой дух на Землю может попадать через расщелины и пещеры и таким образом нагонять на людей различные беды и болезни.

— То есть если человек заболел?

— Шаман не скажет: «У вас ОРВИ, вам надо пить арбидол, четырнадцать дней лежать». Нет, это, конечно же, злой дух. Надо прибегать к традиционной медицине. А если у человека три дня подряд никто не попадается на охоте — ну, значит, это тоже злой дух. Это не просто так.

— И как защищались?

Она касается своего нагрудника:

— Было придумано множество различных обычаев, оберегов, обрядов. Все их не перечислишь — очень много. Например, носили металлические, костяные украшения. Считается, что звук металла и костей отпугивает злого духа. Поэтому делали различные погремушки. Могли навешивать такие косточки на оленьи упряжки, на детские люльки, на одежду. Если видел одеяние шамана — на нём всё так много навешено, всё бренчит, очень много бахромы. Это чтобы обезличить себя перед миром духов и отпугнуть их.

— А очки северные, с тоненькой полоской? Тоже оберег?

— Да. На Севере распространено мастерство косторезания, резьба на кости. Очки делали из костей, реже из дерева. И тоже как оберег от злого духа. И от ветра, конечно. Всё, что помогало человека защитить.

— Носили бисерные украшения не только для красоты, — продолжает она. — Ими закрывали определённые части тела. Считается, что злой дух может попасть в человека через голову, через грудь, через живот, через запястье. Поэтому эти места закрывали различными украшениями.

— А откуда брали бисер?

— Торговались с сибирскими казаками, покупали у них. Но бисер был очень дорогой. Горсть бисера, по описаниям в книгах, девушка могла отдать за целого оленя. Олень — это очень высокая цена, самая высокая, потому что олень — это жизнь северного человека. А валюта была другая — пушнина, основная валюта у северных людей. Раньше эвенков называли аристократами Севера. Много меха и много бисера. Вес украшений достигал пяти килограммов у самых богатых эвенок — и это только про украшения! Повседневно расшивали передники, делали дербек — самое основное женское украшение. Но это праздничные, не повседневные. У меня на груди висит нель. Это нагрудник в форме лапки гагары. Гагара — священная птица у эвенков, у нее вот такие очертания. Гагара спасла Землю от великого потопа. Поэтому, если вдруг увидишь на национальной одежде такие знаки, можно смело говорить: «Это эвенки». Только из северных народов, только у эвенков такие обозначения.

— А есть обереги, общие для многих народов?

— Есть. Например, далочекан — переводится как «солнышко». Такие обереги есть у эвенков, и у долганов, и у ненцев, и у коряков, и у чукчей. Чаще всего изображаются в виде круга с сердцевиной. Солнышко всегда все северные народы расшивают, могут пришивать на костюм или просто носить на груди.

— Самые известные обряды, — говорит Ксения, — не только у северных народов, но и у многих других — это обряды окуривания. Когда поджигают определённые травы, чтобы очистить пространство и душу человека.

— У вас что используют?

— Багульник или можжевельник. Можжевельник называют ещё «шаман-трава», потому что очень распространён у кочевых народов. У вас же в русской культуре используют чертополох, полынь, ладан. Или сейчас популярны индийские палочки — они тоже берут своё начало в очищении пространства.

— Зачем это нужно?

— Перед большими праздниками шаман поджигал большую стопку можжевельника, люди проходили через него и очищались. Потому что праздник — это радость. Человек открывает душу, и она становится уязвима для злого духа. Или, переезжая на новое место, хозяйка чума могла поджечь немного можжевельника, чтобы очистить новое пространство.

Она улыбается:

— Это как, знаешь, когда в новую квартиру люди заселяются и батюшку приглашают, чтобы прошёлся. Вот также хозяйка чума может с можжевельником пройтись и очистить пространство.

— А теперь расскажи про фольклор, — прошу я. — Чем ты занимаешься, что поешь?

Ксения оживляется, когда речь заходит о музыке.

— Фольклор — он очень интересный, богатый. Все народы, кстати, между собой очень связаны, у нас много схожих паттернов. Фольклор в себе что держит? Это язык, в первую очередь. С языка начинается фольклор. Это быт, то, чем занимаются люди. Любой фольклор отражает быт людей. Песни народов Севера, сказки — они все про рыбаков, про мастериц, про оленеводов.

— И про животных?

— Обязательно. Таёжные жители, главные герои сказок — хитрая лиса, серый волк, косолапый Мишка. В эвенкийских сказках такие животные наделены точно такими же качествами. Это ассоциативный ряд: мы смотрим на животное и выстраиваем его характер, исходя из внешнего вида. Если мы берём арктическую зону — сразу вспоминается чукотская сказка про Умку: белый медведь, полярная сова, песец. Если возьмём Хакасию — слышал наверняка про сундуки? Очень много фольклора связано с сундуками: либо духи, которые окаменели, либо их создали духи, эти окаменелости. Фольклор всегда отражает окружающую местность.

— А песни?

— Часть любого фольклора — это имитация, импровизация. Что вижу, то пою, сочиняю на ходу. Сегодня одна песня родилась, завтра другая родится. Всё, что вижу, то и описываю в песне. Если переводить эвенкийские песни на русский язык, они будут довольно топорно звучать в переводе, но на родном языке будут очень прекрасны.

— Можешь пример привести?

— Из детства помню песню. Если дословно перевести… — она задумывается, напевает что-то тихо, потом переводит: — «Солнце светит. Птица поёт. Ребёнок играет. А дальше: „Колхозил ты на ямы“. Колхозы прекрасные стоят».

Смеется:

— Вот такой перевод. В основном про жизнь, просто что вокруг, вот и всё.

— А что в эвенкийском языке означает «ая»?

— Ая — это хорошо, аяко — хорошо, аямама — прекрасно, аявде — любовь. Всё, что начинается на «ая», практически обозначает что-то хорошее, красивое.

— Очень много в музыкальном фольклоре построено на имитации, на подражании звукам, движениям, — говорит Ксения. — Мы всегда подражаем чему-то. Танец, подражающий языкам пламени. Или танец, подражающий птицам, оленю. Имитация — часть любой культуры.

— Так появилось гортанное пение?

— Да. Северное гортанное пение — это подражание хрипу оленя. Когда олени начинают бегать, хрипеть — этот хрип взяли за основу, ритмически разбавили, получилось такое северное гортанное пение. Оно отличается от тюркского горлового: оно проще в технике и распространено по большей части среди женщин. Мужчины медведя могут изображать — у них более плотные связки. Девушки гортанным пением изображают птичек. Птичка на севере — признак женственности. Показывая птичку, ты показываешь, какая ты красивая.

— А музыкальные инструменты? На Севере же холодно, деревянные инструменты…

— Можешь представить, там очень холодно. Какие там деревянные инструменты? Основной инструмент — наш голос. Именно голос используется больше всего. Часто используется ритм в сопровождении голоса. И, конечно, имитация. Каждый изображает, кто как умеет. Если бы меня тут таких, как я, десять стояло, мы бы все пищали — создалось бы ощущение, что стая чаек летит.

Она показывает руками, как взмахивают крылья.

— Например, в русской народной культуре, когда танцуют женщины и мужчины, мужчины свистят, а девчонки тоненько визжат: «Ух! Ах!» Я так не умею, конечно, визжать, но суть та же. У нас идёт танец, девушка изображает пластично птичку, например куропатку. И, как умеет, уже показывает. И заигрывает, и начинает показывать птичку. Берётся ритм — и очень много на дыхании. И так друг за другом все повторяют. Представь: я задаю темп, а ты за мной повторяешь. Это всё коллективная тема. Хороводные напевы были простые — одно слово либо одна строчка, которая циклично повторяется.

— А варган? — спрашиваю я. — Как аккомпанемент к горловому пению я часто его слышу.

— Всё верно, абсолютно верно. Варган — это, пожалуй, первый инструмент. Такой мировой инструмент, который есть в самых разных культурах, где его только нет. Он не считается исконно северным, но при этом примерно в одно время возник в разных частях света. Где-то в Средней Азии, в Малайзии, где-то ещё.

— Как он появился?

— Человек пришёл к нему интуитивно. Первый прародитель варгана — лук и стрелы. Потому что тетива, когда по ней ударяешь, колеблется и издаёт звук. Варган — инструмент, который может освоить любой человек. Он всего лишь в одной ноте. Для этого не надо знать музыкальной грамоты — научиться на нём может вообще любой человек.

Она достает из кармана маленький варган, показывает мне:

— Если представить, что это гитара — вот две деки, и вот одна струна, как гитара с одной струной. А в качестве барабана, который отражает звук, выступает наша ротовая полость. Соприкосновение с зубами — он начинает резонировать и издавать звук. Без человека варган не будет играть.

— Как он называется на эвенкийском?

— Кенибкавун. Переводится как «костяная ложка». На древнерусском — варги, что переводится как «губы». В Якутии — хомус, Саха-Якутия является мировым центром варганов по изготовлению и по мастерам игры на нём. В Хакасии — киберхомус, в Беларуси — дрымба-дрынга из-за характерного звука «дрын». А в Китае — коусян или каутин, выглядит как пять маленьких варганов.

— Бывают разные виды?

— Варганы есть пластинчатые и дуговые. Раньше их делали из дерева, костей, бамбука. И только со временем их стали ковать. Размер варгана влияет на звук: чем больше, тем более басистый, длиннее звуковая волна. Это артикуляционный варган — он управляется мышцами нашей полости рта.

Певица подносит варган к губам, показывает, как меняется звук на разных гласных:

— Эй-я, ай-я, ой-я, эй-ю-я, ай-ю-ю.

— Кажется, что делаешь микродвижения?

— Для варгана они считаются большими. Я как немая рыбка делаю так, и варган становится моим вторым голосом. Ай-ай-ай! Ой-ой-ой. Вот так он с помощью мышц управляется. Можно что угодно. Варганы — это полёт фантазии. Как хочешь играть, так и играй.

— А можно сыграть что-нибудь знакомое?

— Например, «В лесу родилась ёлочка» можно спеть на варгане гласными звуками. Всё это возможно с помощью гортани — я её поднимаю, опускаю, делаю артикуляцию. А можно и петь через варган что угодно. С помощью воздуха, который продувается через рот, можно сделать очень хороший ритмический акцент.

Она издает серию ритмичных звуков, от которых хочется пуститься в пляс.

— Можно поиграть и так. Ну зачем, если можно сделать технорейв? — смеется она.

— У меня есть музыкальная группа, — говорит Ксения в конце. — Я сочиняю на эвенкийском языке. Если вдруг будет интересно, можешь послушать.

 Я смотрю на эту девушку — уроженку Туры, выпускницу Сибирского федерального университета, «асфальтовую эвенкийку», которая хранит в себе целый мир. Мир, где огонь называют бабушкой, медведя — дедушкой, где гагара спасает землю от потопа, а варган становится вторым голосом. Мир, который она принесла в город и не отдала.