Я бросил клич в социальных сетях, особо не надеясь. Удивительное свойство этих виртуальных паутин — порой они вылавливают именно ту нить, за которую ты и не думал тянуть. Откликнулась Елена, давняя знакомая, визажист с которой мы работали несколько раз на съемках. «Мой отец, — написала она. — Алексей Григорьевич. Ему девяносто. Пчёлы — его жизнь. Он точно тот, кто тебе нужен! Однако, живёт он летом в родовом гнезде, в деревне Кубеково, в десяти километрах от города». Десять километров — не расстояние для искателя лиц. Мы отправились туда через несколько дней.

Деревня Кубеково встретила нас тишиной, пахнущей дымком, полынью и, едва уловимо, мёдом. Дом, постройки конца позапрошлого века, больше походил на крепость — добротную, основательную, приросшую к земле. А в огороде, стояли ряды цветных ульев, похожих на сказочные терема. И среди них, неспешный и величавый, как патриарх, двигался сам хозяин. Алексей Григорьевич. Высокий, сухопарый, с лицом, изрезанным морщинами не старости, но сосредоточенного внимания. Руки — крупные, узловатые, с вечными следами прополиса — больше говорили о его жизни, чем любые слова.

Скажу честно, до этого я никогда на пасеках не был, и с пчелами дело только в детстве имел, воспоминания как они меня кусали, вряд ли можно назвать самыми приятными. И хотя меня оснастили защитным костюмом и маской, загодя предупредили не пользоваться никакими пахнущими веществами, и не бояться, пчелы все это чувствуют. Что же, я не самый смелый человек, но ради хорошего кадра, приходится идти на многое.

«Я познал пчёл с сорок седьмого года, — рассказывает Алексей Григорьевич, голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой. — Отец с войны вернулся и занялся. А до него — деды, прадеды. Сначала в колодах держали, в долблёнках. Потом перешли на рамочные. Сюда, под Красноярск, семья моя перебралась в пятидесятых. Отец затосковал, захотел поближе к нам. И нашёл это место. Пришёл на рынок, а там кубековские бабы торгуют. И говорят ему: «Здесь пасека скоро открывается, а пчеловода нет. Вот так судьба и распорядилась».

Я просил не позировать, а просто заниматься тем, что обычно делает пчеловод. Тем более, что мой визит совпал с первой качкой меда, а значит работа была не постановочной, а реальной. В таких условиях и модель себя чувствует спокойней и свободней и мне не приходится ставить каждое движение.

«Я, знаете, на ремонтном заводе работал. И альпинизмом увлекался. Любил рыбалку. А отец мне и говорит: „Ты, сынок, рыбалку эту бросишь“. Я: „Как же так, не брошу!“ А он только усмехнулся. И знаете? Прошло время — и бросил. Пчёлы требуют очень много внимания. Они требуют всего человека».

Каждое его утро — ритуал. Ещё затемно он выходит к ульям, садится на скамеечку и наблюдает. «Выхожу, смотрю, какой лёт. Породы разные вылетают в разное время. Погоду по пчёлам чувствуешь лучше, чем по барометру. Леток — вот это важно. Если семья сильная, бурлит — оставляю три-четыре пальца шириной. Средняя — два. На ночь прикрываю — прохладно. Всё как у людей: кому-то нужен простор, а кому-то — уют».

Он провёл меня по своей вотчине, показывая изобретения. На некоторых ульях — вертушки, самодельные, говорит нигде таких не видел.

Все же, несмотря на защитный костюм и маску укусили меня пару раз пчелы. Все дело в том, что стоял июль, жара, я очень вспотел в плотной одежде, и снял перчатки. Очень неудобно оказалось снимать в них, не чувствуешь хват, тяжело нажимать на кнопки. Вот кисти рук теперь и зудило.

Философия пчеловода проста и мудра. Он никогда не забирает больше трети мёда. «Остальное — им на зиму, на жизнь. Тех, кто осенью пчёл сжигает, чтобы не возиться, — варварами называю. Я в ноябре свои ульи в омшаник, в тепло, бережно уношу. Они — мои работники, мои соседи». Он помолчал, и лицо его стало строгим. «Если бы я по-варварски относился, со мной могло бы случиться не ахти хорошо. В мире что-то есть… баланс. За жадность и жестокость наказание приходит. Я таких примеров много видел. Все получили по заслугам».

В тени сарая молодой мужчина, лет пятидесяти пяти, ловко орудовал рамками. Сергей, зять. «Вот мой преемник, — с нескрываемой гордостью сказал Алексей Григорьевич. — Освоил хорошо, чему я учил. Не каждому дано. Здесь не только руки нужны, но и ум и сердце».

Я снимал его на фоне ульев, с дымарём в руках, с рамкой, тяжёлой от запечатанного золота. Он не позировал. Он просто жил в кадре. В его движениях была та самая многовековая неторопливая мудрость, которую не купишь и не изучишь по книгам. Её нужно впитать с воздухом, с пыльцой, с терпким запахом воска.

«Пчёлы, они как люди, — размышлял он, пока я отсматривал материал чтобы внести коррективы. — Одни — труженицы, нектар носят, не покладая крыльев. Другие — лодыри. Каждая пчёлка соринку из улья выносит, чистоплотные они. А есть и грязнульки. Есть злые, есть миролюбивые. Целый мир. Чтобы его понять, нужен большой опыт и желание».

Когда мы уезжали, Елена сказала мне: «Он дожил до девяноста не просто так, это все трудолюбие и любознательность».

Я увозил не просто портреты. Я увозил ощущение встречи с целой эпохой, с человеком-устоем. Он был похож на древний дуб, вокруг которого кипит жизнь его пчелиного государства. Царь, который не правит, а служит. Хранитель золотого баланса между человеком и природой. И глядя на его спокойное, освещённое изнутри тихим светом знанья лицо, я верил — пока такие люди есть на земле, мир стоит твёрже.